Поиск на «Русском кино»
Русское кино
Нина Русланова Виктор Сухоруков Рената Литвинова Евгений Матвеев

Дело было в Пенькове

Художественный фильм

Автор сценария и режиссер - С. Ростоцкий

Оператор - Г. Гарибян

Киностудия им. М. Горького. 1957 г.

Есть соблазн истолковать вступительные кадры этого фильма как некий символ. Матвей Морозов (Вячеслав Тихонов) едет в поезде, возвращаясь к себе на родину из тюрьмы. Ведь правда, в ту пору многие возвращались домой из заключения. Но режиссерская манера Станислава Ростоцкого, свойственная ей прямая и ясная повествователь-ность исключают возможность тонких намеков и замысловатой метафорики. Просто возвращается человек из тюрьмы, куда завела его вполне обычная житейская история, которую и расскажет фильм, в чьем названии как бы содержится зачин этого рассказа. Дело было в Пенькове..

Шел паренек по деревенской улице поздним вечерним часом. Дремала деревня. В клубе-развалюхе клевали носами колхозники, слушая доклад нудного лектора о снах и сновидениях. Скучала среди прочих и председателева дочка Лариса (Светлана Дружинина). Послушала и потихоньку - из клуба, в объятия паренька, целоваться и обещать, что если он, непутевый, помирится с председателем, то сыграют наконец свадьбу. А чуть позже все по той же деревенской улице проедет подвода с новым зоотехником.

Паренек присядет - указать дорогу, заглянет в лицо "начальству" и присвистнет от удивления: зоотехник-то - девушка, кудрявая, застенчивая, городская (Майя Менглет).

Таков зачин обыкновенной и очень типичной сельской драмы. Герой ее, естественно - "первый парень на деревне" , красивый, шебутной, задиристый, под баян споет, а коли стих найдет, то и поработает на славу. Невеста у него - соответственно первая девка Не только председателева дочка, но и красавица - статная, повитая косами, с томными очами, гордыми бровями. Царь-девка! Такой на деревне соперниц быть не может. Разве что появится городская, образованная, в нездешних нарядах. Непохожая, странная - другая. И возьмет она "первого парня" не жаром объятий, не красой, а строгостью повадки и рассказами о чудесах научно-технической революции, что через какие-нибудь десять лет неузнаваемо преобразит Пеньково, упразднив и тяжелый труд, и скуку неинтересной, "бескультурной" жизни.

В обычной сельской драме, рассказанной Ростоцким, есть как бы двоякая притягательность. История эта хороша, во-первых, и своей узнаваемостью, и обычностью любовного треугольника с непременной приезжей городской разлучницей.

Все это, что называется, лежит на поверхности, обеспечивая зрительский интерес самой типологией сюжета. Сюжета, который можно назвать бродячим, расхожим, мифологическим, а значит, как всякий миф, глубоко укорененным в жизни. Но "Дело было в Пенькове" - не рядовой фильм. Он живет сорок лет, не утрачивая зрительской любви и не устаревая. Одною типологией сюжета это обстоятельство не объяснить.

Устарели некоторые детали. Это конечно же грезы об НТР, наивные, как обещание построить коммунизм в ближайшие 20 лет. Это и непременный вездесущий секретарь райкома в простецкой кепке и с отеческой улыбкой, появляющийся за плечом героя в самые ответственные моменты, как бы направляя и благословляя его. Это и обязательный энтузиазм сельских комсомольцев, борющихся с неподатливым председателем колхоза за строительство нового клуба.

А вот председатель-то (Владимир Ратомский) как раз не "устарел". В его невысокой, невидной фигуре, во всем неказистом облике, лишенном величавой начальственной стати, есть подлинность, которая в 57-м году и была тем поистине новым, что принес фильм Ростоцкого. Настоящая новизна была не в белых, дистанционно управляемых тракторах, о которых мечтал простодушный Матвей, слушая рассказы образованной Тони. Новизна была в самой правде жизни, что пробивалась сквозь наработанные экранные нормативы, раздвигая их, утверждаясь спокойно и ненавязчиво.

Правда эта - в самих подробностях деревенского быта, то скудного до убожества, то простодушно уютного - с перинами, настенными ковриками, горами подушек и ситцевыми занавесками. В весенней непролазной распутице, в битых колеях дорог, в самой деревне - с маленькими, покосившимися, словно бы присевшими домишками. В диковатой простоте отношений, шокирующей интеллигентную ленинградку Тоню. И это убожество, диковатая простота - словом, весь "идиотизм деревенской жизни" в фильме не то что клеймится или осуждается, он просто увиден. Так же как увидена застенчивая красота русской земли, ее неохватность и спокойное величие. И негромкая поэзия деревенских будней, и каждодневный крестьянский труд, показанный без привычного кинематографического пафоса, а просто как обстоятельство места действия.

Эта простая, но необходимая, как глоток свежего воздуха, правда была словно бы разлита в картине Ростоцкого. Она-то и ощущалась в 57-м году как подлинная новация. Так же покоряюще нов был и герой - Матвей Морозов.

Кинематограф той поры смело разрушал стереотипы экранной физиогномики. Парадоксальный на первый взгляд выбор актеров приводил к удивительным результатам. Оказывалось, например, что рабочий паренек с интеллигентской внешностью Алексея Баталова обретал еще большую убедительность. Что же до Матвея Морозова, то, как известно, роль эта поначалу была предложена Сергею Гурзо, актеру талантливому и чрезвычайно обаятельному. Но что-то заставило режиссера едва ли не в последнюю минуту совершить свой выбор в пользу Вячеслава Тихонова - артиста яркой, утонченной красоты. А красота его в те поры так застила глаза режиссерам, что роли артисту отводились по большей части декоративные, предпочтительно золотопогонные.

Станислав Ростоцкий усмотрел за яркой внешностью Тихонова не менее яркое дарование. Более того, режиссер осмелился сломать не просто кинематографический стереотип, но и шире - стереотип общего представления о деревне и колхозе. Он, что называется, снял кавычки с этих понятий, обретших к тому времени вульгарный, ругательный смысл. Не оттого ли так важно было наделить утонченной красотой не горожанку Тоню, но деревенских - Матвея и Ларису.

Между тем новизна главного героя, разумеется, не исчерпывалась лишь впечатляющей наружностью. Матвей Морозов был свободный человек. Не борец за права, но свободный по природе своей. Вячеслав Тихонов точно сыграл саму органику этой свободы. Она и в открытом, словно бы усмехающемся взгляде, в походке и жесте, в непредсказуемости поступка.

Ведь никакого "дела" в Пенькове бы и не было, окажись на месте Матвея, допустим, тракторист Зефиров (Юрий Медведев) - образцовый передовик, готовый послушно стушеваться и в правлении колхоза, и перед заезжим корреспондентом. Кстати, в этом тоже была новизна фильма, рискнувшего предложить в герои не передовика труда, но парня, которого в первом же эпизоде председатель называет колхозным сорняком Фильм словно бы спешит аттестовать Матвея как человека, ни с какой стороны в герои не годящегося. Он и петуха соседского водкой опоил, и председателю грубит, и из колхоза обещает уйти - "дайте только справку" , и трактор ломает из глупого удальства. Разумеется, таких сорвиголов и до Матвея мы в кино немало видывали. Для них существовали хорошо налаженные драматургические меры превращения баламута и сорняка в героя-передовика. Перековывались они в ударном труде и подчинении партийному руководству и, перебесившись, возвращались "в ряды".

Матвей же Морозов в ряды становиться не мог и не собирался. В трудовом подвиге не перековывался, а если и работал хорошо, то опять же по органической крестьянской потребности в труде. Энтузиазму комсомольскому не поддавался, и пока молодежь согласно и весело строила новый клуб, скучал в сторонке, как бы даже с вызовом - покачивался на качелях в нарочито щегольском белом шарфике, заложив для наглядности руки в карманы.

В этом вызове, позерстве, в том, что работал для клуба - "болты резал и скобы гнул" - тайно и один, была все же не только глупая мальчишеская гордость, но, пусть стихийное, пусть неумелое, отстаивание свободы. Свободы участия и неучастия, свободы поступка. А любовная история вырастала в настоящую драму оттого, что влюблялся женатый Матвей в девушку Тоню не трусливо и воровато, а широко, безоглядно.

Как умели снимать любовь в 50-х годах! Без унылого словоблудия, утвердившегося в любовных сюжетах конца 60-х. Без наглой "сексуальной" обнаженности, наступившей широким фронтом на экраны 90-х. Как ни заголяйся, а чтобы сыграть такую томительную, опаляющую страсть, какую играет Тихонов в фильме Ростоцкого, нужно быть прежде всего хорошим актером

К тому же любовь эта ни во что конкретное не выливается. Того, что принято называть романом, в фильме в общем-то и нет. Разве что взгляды, зовущие, ласковые. Горячие, но вполне целомудренные слова Песня, нескрываемо обращенная с клубной сцены к ней: "Но не бойся, тебя не обидим мы" . Да единственный поцелуй. Однако же, как все в той же Матвеевой песне поется, "на селе, на деревне не спрятаться". И любовь Матвея, и ответное чувство Тони - ни для кого в Пенькове не секрет. Поэтому приходится девушке выслушать от председателя хоть и не злые, но прямые и неприятные слова. Ларисе - страдать, по-деревенски открыто и грубовато, с обидными в Тонин адрес словами, со злыми частушками, отчаянно пропетыми все с той же клубной сцены.

Не обойдется, конечно, и без "злодейки" - самогонщицы и сплетницы Алевтины (Валентина Телегина), умело разжигающей в Ларисе ненависть к разлучнице и в конце концов подсунувшей ядовитую травку, чтобы "змею извести". Но Лариса отступит в последнюю минуту от страшного своего намерения. А Матвей, недолго думая, сам учинит над Алевтиной суд и расправу, заслав ее "на зимовку" в погреб. За что соответственно и получит срок.

Финал картины возвращает нас к поезду, в котором едет вернувшийся Матвей. Подойдя к родному своему Пенькову, он увидит новые белые фермы, новые детские ясли. Тоню, требующую у председателя - на этот раз - стадион. Иван Саввич отбивается из последних сил, бормоча: "Не будет стадиона". Тоня же утверждает: "Будет!" Будет, конечно. "Возрождение села" идет полным ходом. Вот и повзрослевший Матвей вернулся в преобразившееся Пеньково. На этой счастливой ноте, кажется, все бы могло закончиться.

Однако же Матвей проходит сквозь это новое, не останавливаясь, к старой своей избе. Потому что все главное - здесь. Малыш, ковыляющий за деревянной лошадкой. Жена, вышедшая на крыльцо с детскими башмачками в руке и опустившаяся на ступеньки, обессилев от счастливых слез. Матвей опустится с нею рядом, прижимая к себе сынишку. И вдруг окажется, что через все жаркие перипетии любовной драмы, через борьбу "старого и нового" фильм устремлялся к этой финальной сцене - потому что именно здесь центр и сердцевина жизни, ее сокровенный смысл.

Теперь, на расстоянии времени, стало очевидным, что главным событием в русской культурной жизни 50-х годов было явление так называемой деревенской прозы. К ней принадлежит и повесть Сергея Антонова, по которой поставлено "Дело было в Пенькове". Проза эта, кроме многого прочего, объясняла, что именно крестьянство с его многовековой укорененностью в "почве", с конкретной предметностью его труда и жизни не просто выбить из уклада, увести цветистыми и беспредметными обещаниями в "светлое" будущее от "темного" настоящего. Поэтому именно по крестьянству с особой беспощадностью проехалось красное колесо.

Один из последних сокрушительных ударов будет нанесен деревне как раз в 50-е годы попыткой "влить новое вино в старые мехи". Укрупнение колхозов окончательно разрушит старую деревню. И от новых ферм, стадионов и клубов потянутся в город такие пареньки, как Матвей, чтобы потеряться в нем навсегда и безвозвратно.

Оттого, по-видимому, так трогают сердце финальные кадры "Дела...". Счастливая улыбка героя, шапка, брошенная в небо, и само это небо, вольно раскинувшееся над живой пока деревней, надеющейся и защищающейся из последних сил.

Валерия Горелова

Русское кино




Сергей Бодров-младший Алексей Жарков Екатерина Васильева Сергей Бондарчук  
 
 
 
©2006-2018 «Русское кино»
Яндекс.Метрика