Поиск на «Русском кино»
Русское кино
Нина Русланова Виктор Сухоруков Рената Литвинова Евгений Матвеев

Фаина Григорьевна Раневская

Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская
Фаина Григорьевна Раневская

Знакомство

С Раневской я встретился в ноябре 1964 гола. До этого я видел ее несколько раз.

Впервые - в 1947 году на премьере "Весны" в Зеленом театре ЦПКО. Она, Григорий Александров, Любовь Орлова приветствовали зрителей перед началом просмотра. Ф. Г., впрочем, не приветствовала - стояла немного в стороне. Говорил Александров, затем два слова сказала Орлова ("Я счастлива снова встретиться с вами на экране", - по существу, после семилетнего перерыва - многовато для актрисы, которой перевалило за сорок и которая еще играла девушек - в "Весне", например, начинающую актрису оперетты).

Появление Раневской вызвало особый восторг. Публика аплодировала, веселилась, кричала "Муля!". Из-за этой клички и фразы "Муля, не нервируй меня!", выдуманной самой Ф. Г. и вставленной в фильм "Подкидыш", Раневской пришлось немало натерпеться: от "Мули" ей буквально не было проходу.

Премьера "Весны" прошла со средним успехом: фильм показался громоздким, утомительным, а порой (например, в бутафорских опытах с солнечной энергией) и скучным. Восторг вызвали, пожалуй, только сиены Раневской и Плятта, особенно знаменитый кульбит на лестниие, фразы Маргариты Львовны: "Я возьму с собой "Идиота", чтобы не скучать в троллейбусе!", разговор по телефону: "Скорую помощь! Помощь скорую! Кто больной? Я больной. Лев Маргаритович. Маргарит Львович".

Кстати, и этот текст придумала сама Ф. Г. Когда Александров пригласил ее сниматься в "Весне", то в сценарии Маргарите Львовне отводился один эпизод: она подавала завтрак своей знаменитой племяннике.

- Можете сделать себе роль, - сказал Александров.

Именно персонаж Раневской и оказался наиболее интересным в этом фильме. И смешным тоже. А без смеха какая комедия?!

После премьеры зрители ринулись к актерам. Меня подхватила толпа, и вдруг я увидел Раневскую. Она стояла возле машины, почти у самого парапета Москвы-реки, испуганная и чем-то обеспокоенная. Я запомнил ее глаза: они не замечали мальчишек, орущих "Муля!", а смотрели поверх толпы, словно ища спасения.

Позже я узнал (Ф. Г. рассказала об этом), что все объяснялось просто: премьера затянулась, Ф. Г. безумно проголодалась, а где-то среди зрителей затерялась ее учитель и наставник Павла Леонтьевна Вульф, с которой она собиралась ехать ужинать.

В следующий раз я увидел Раневскую лет десять - пятнадцать спустя - в радиостудии на Центральном телеграфе. Она изменилась, постарела, хотя глаза оставались такими же - большими и немного испуганными, только теперь к тому же и грустными.

Катя Аыховичная (редактор "Театра у микрофона") тогда сказала, что Раневская только что записалась в сиенах из спектакля "Деревья умирают стоя". Я поздравил актрису, поблагодарил ее и выразил надежду, что мы все (рядом стояло несколько редакторов) скоро услышим премьеру этой записи. Ф. Г. неожиданно заплакала и сквозь слезы призналась, что недовольна собой, что она так мало сделала.

Я в то время работал на радио в отделе советской прозы и, набравшись смелости, предложил:

- Фаина Григорьевна, а не хотели бы вы записать что-либо из советских писателей?

- Отчего же, можно, - согласилась она. - Можно и из советских: важно, чтобы материал был для меня. Я ведь не чтица, я не умею читать, я могу сыграть рассказ, понимаете?

Любовь к Раневской зрителей известна. Слабый фильм 1963 года "Осторожно, бабушка" вышел по посещаемости на первое место только потому, что в нем играла Раневская.

Дом актера устроил ее творческий вечер. Выступал Андроников - говорил хорошо, не выпуская из рук несколько листков бумаги, - и, хотя он почти не заглядывал в них, листки эти как бы свидетельствовали о серьезности речи, ее продуманности, отсутствии "юбилейного захлеба". Ираклий Лаурсабович процитировал высказывание Рузвельта, посмотревшего в 1944 году "Мечту" (оно было напечатано в журнале "Лук"): "Мечта", Раневская - очень талантливо. На мой взгляд, это один из самых великих фильмов земного шара. Раневская - блестящая трагическая актриса".

Вечер, о котором я говорю, удивил все. В течение трех часов мы смотрели только фрагменты из фильмов. И какие роли предстали перед нами!

Некоторые - эпизодические, всего на две-три минуты, как, например, Таперша в "Пархоменко". Режиссер, очевидно, относил ее к героям самого неприметного разряда, если не счел нужным поместить фамилию Раневской даже среди актеров, играющих в эпизодах. Но вряд ли найдется зритель, смотревший "Пархоменко" и не запомнивший все повидавшую на своем веку женщину из царицынского кабачка "Тихая пристань"! Томная, с подведенными глазами, она играет на пианино и поет, не выпуская изо рта папиросы. Поет "старинный", давно надоевший ей романс:

Пусть летят и кружат пожелтевшие листья березы.
Я одна, я грушу...

- Здравствуйте, Матвей Степанович, - деловито бросает она, не прерывая игры, и продолжает романс в том же ключе:

...Приходи, ты меня пожалей.
Ты ушел от меня, и текут мои горькие слезы...

В "кабацком дыму" плывут пары, а в глазах у Таперши неземная скорбь и земное чувство голода. Не оставляя своего музыкального занятия, она берет что-то со стоящей на пианино тарелки и, жуя, продолжает:

Сколько грез и надежд ты разрушил холодной рукою,
Ты ушел от меня, ты ушел от меня навсегда!..

Жена инспектора гимназии из "Человека в футляре" тоже за роялем. Дама с претензией на светскость, вчера блиставшая на званом ужине, сегодня - в расстроенных чувствах. Она в халате, небрежно причесанная - гостей нет, не для мужа же, в самом деле, приводить себя в порядок! Раневская не произносит в этом эпизоде ни слова. Одним пальцем она стучит по клавишам, стараясь вспомнить поразившую ее вчера песню. Мелодия забылась, да и слова плохо запомнились:

Почему я не сокол?
Почему я не летаю?

И становится смешно и грустно. Действительно, почему она не сокол, почему так засасывает и губит человека повседневность? А может быть, на самом деле было время, когда ее утверждение: "Я никогда не была красива, но постоянно была чертовски мила" не вызывало улыбки, а соответствовало действительности?..

Особенно люблю Мамашу из "Свадьбы" - фильма, который видел не меньше двадцати раз и знал наизусть, учась "на киномеханика". Едва начинались сиены Раневской, я не отрывался от смотрового окошка, каждый раз восхищаясь хитростью, лицемерием, наглостью и вздорностью Мамаши. Она мне казалась удивительно знакомым, сегодняшним человеком, похожим на нашу билетершу, возмущавшуюся барышниками и тайком спекулировавшую теми же билетами. Мамаша Раневской открыла для меня Чехова, о котором в школе говорили что-то невнятное.

На вечере в ВТО я увидел и других, давно ставших любимыми героинь Раневской - Розу Скороход из "Мечты", Мачеху в "Золушке", Лялю в "Подкидыше". Программа воскресила немало почти забытых ролей - Докторшу из "Александра Матросова", Гарпину из "Миргорода", фрау Вурст из "У них есть Родина". Впервые на экране предстала Мурашкина из чеховской "Драмы".

Раневская вышла на сиену в самом конце вечера. Актеры ей преподнесли цветы, ВТО вынесло пышную корзину. Говорила С. В. Гиацинтова - очень тепло и взволнованно, хотя и не так продуманно и весомо, как Андроников.

Потом С. Г. Бирман неожиданно рассказала смешной эпизод: "Однажды, когда я покупала чулки, кассирша вдруг громко меня позвала: "Товарищ Раневская, возьмите сдачу!" По мнению рассказчицы, этот случай иллюстрировал популярность Раневской.

Раневская кланялась, снова выходила на аплодисменты, тихо говорила "Спасибо, спасибо" и чувствовала себя, как она рассказала позже, отвратительно.

- Терпеть не могу юбилеев и чествований. Актер сидит как истукан, как болван, а вокруг него льют елей и бьют поклоны. Это никому не нужно. Актер должен играть. Что может быть отвратительней сидящей в кресле старухи, которой курят фимиам по поводу ее подагры. Такой юбилей - триумф во славу подагры. Хороший спектакль - вот лучший юбилей.

Ф. Г. сказала мне это в дни, когда театр настаивал (и безуспешно) на праздновании ее 70-летия.

А тогда, в ноябре шестьдесят четвертого, в редакции мне поручили готовить новогоднюю радиопередачу "Веселые страницы". Я хотел построить ее на классике: Бабель, Зощенко, Ильф и Петров и, может быть, Катаев двадцатых годов. Стал думать об исполнителях. Наиболее соответствующий передаче рассказ Бабеля "Начало" уже записан с Д. Журавлевым. На Ильфа и Петрова (мне хотелось записать фельетон "Обыкновенный икс") можно пригласить Е. Весника или Р. Плятта. Зощенко на радио читал Ильинский, но это было года два-три назад, да и вообще Зощенко у нас очень мало записан. А что, если... Ведь Раневская обещала прочитать рассказы советских писателей.

Звоню Ф. Г.

- Я ведь вам сказала, - говорила она, - что я не чтица, мне нужно играть рассказ.

- Может быть, сами что-нибудь подберете?

- Хорошо, привозите рассказы. Я посмотрю. Все может быть.

Я объясняю, насколько все это важно и нужно и для радио, и для слушателей, и для меня, что Зощенко в новогодней передаче, да еще в исполнении Раневской, украсит всю программу.

- О нет! Только не торопите меня, - сказала Ф. Е. - Я посмотрю, выберу. Если найду возможным что-либо прочитать, тогда мы уж будем говорить о записи. В общем, привезите мне рассказы.

Я был рад несказанно. Товариши по работе, в частности Катя Аыховичная, отнеслись к моей радости скептически. Катя говорила, что Раневская непременно откажется, а если и запишется, то потом может забраковать и запись, и самое себя.

- Ты не знаешь, как она относится к своей работе, - говорила Катя, - это тебе не N. N. записывать, который любой рассказ с листа читает.

На следующий же день я поехал к Ф. Е. На звонок вышла она сама - в черном до пят халате и с гардинной палкой в руках.

- Откуда вы? Что это? - удивилась она.

- Я с радио, - сказал я. - Это книга.

- Голубчик, как же так можно без звонка? У меня ремонт - я не могу принять вас.

- А я только привез вам рассказы. Я забежал по пути на работу, - соврал я. - А то ведь времени до Нового года остается не так уж много.

- Спасибо, спасибо, - сказала Ф. Г. - Извините меня, что не могу принять вас. Позвоните мне, пожалуйста.

Я начал звонить Ф. Е. И очевидно, очень быстро успел надоесть ей, ибо уже после второго или третьего звонка она сказала:

- Я выбрала кое-что. Если у вас есть желание и найдется время, приезжайте - я хотела бы прочитать вам, посоветоваться, подойдет ли это для вас.

Я согласился.

- Когда вы сможете приехать?

- В любое удобное для вас время.

- Ну приезжайте сегодня, сможете? В тот же день я был у нее.

Рассматривать квартиру показалось неудобным. Стены были сплошь увешаны картинами, рисунками и фотографиями. Одно я успел заметить - нигде не фигурировала хозяйка. Простая, далеко не новая мебель - ее совсем немного: только самое необходимое или даже менее того. Но во всем чувствовался вкус и свой стиль, ненавязчивый, не бросающийся в глаза, не рассчитанный на восторг или неприятие. Запомнилось изобилие света - во всех комнатах горели все люстры, бра, настольные лампы и торшеры.

И хотя я пришел с деловым визитом, стеснение и неловкость поначалу не покидали меня. Но вот Ф. Е. заговорила, ее глаза смотрели внимательно и дружелюбно. Под этим взглядом, казалось, тысячу раз виденным с экрана, делалось легко, свободно и хотелось быть лучше.

Мы заговорили о Зощенко, его непростой судьбе, и я неожиданно для себя рассказал, как работал над главой о Михаиле Михайловиче для многотомной "Истории советской литературы", как не хватало мне живых свидетельств современников писателя.

- А вы не были знакомы с ним? - спросил я.

- Очень мало. Последний раз я его видела году в пятьдесят пятом. Он приехал в Москву и был в гостях у Пешковой - там, знаете, в горьковском доме на Малой Никитской. Был накрыт роскошный стол. Зощенко сидел очень печальный. Он раскланялся со мной, и на лице у него промелькнуло подобие улыбки, единственное, что отразилось на его лице за весь вечер. К еде он не притронулся.

Я не заметил, как пролетело два часа. Раневская прочла мне рассказ Зощенко "Пациентка" - о немолодой женщине, которая пришла к сельскому хирургу-фельдшеру не лечиться, а рассказать о своих переживаниях. Читала она неторопливо, как бы примеряясь к героям, но уже сочувствуя им, живя их волнениями. Я видел и простодушную Анисью, влюбленную в своего просвещенного, знающего четыре правила арифметики мужа, и старенького фельдшера, равнодушно слушающего пациентку и никак не уразумеющего, что от него требуется.

Слушая Раневскую, я по-новому воспринял рассказ Анисьи - бесхитростную историю, что, не утратив юмора, стала серьезнее и глубже. Раневская почувствовала в ней зощенковскую боль, которую не сразу и заметишь, ту частицу зощенковской "великой грусти", которую он всегда испытывал, видя ничтожность своих героев, смеясь над ними или сострадая им.

- Вот видите, это совсем не смешно, - заметила Ф. Г. - А ведь вам нужно смешное - в Новый год люди хотят посмеяться... Боюсь, что это не подойдет.

Я стал уверять, что программа вовсе не рассчитана на сплошной хохот, что в ней найдется место и лирике.

- Хорошо, - сказала она, - я еще подумаю, почитаю, посмотрю. Здесь много замечательных рассказов, но боюсь, они не для меня - я ведь не чтица. Но я посмотрю еще...

Г. Скороходов

» Звезды нашего кино




Сергей Бодров-младший Алексей Жарков Екатерина Васильева Сергей Бондарчук  
 
 
 
©2006-2018 «Русское кино»
Яндекс.Метрика